Летом 1966 года Салманов был удостоен звания Героя Социалистического Груда. В своих интервью той поры он неустанно подчеркивал, что награда зовет его на продолжение поиска.
Облик начальника Правдинской экспедиции привлекал внимание и кинематографистов, снявших «на диком бреге» несколько документальных лент. Широко известна гравюра на дереве — портрет Салманова. Тридцатисемилетний геолог изображен в профиль, характерный наклон головы подчеркивает динамичность позы. Салманов еще не остыл от спора, он куда-то стремится и, кажется, что-то яростно продолжает доказывать.
Он и был таким для многих. Однако тут можно и поспорить с расхожими представлениями о том, что порыв, нетерпение сердца были единственной силой, подталкивающей Салманова к новым открытиям. Мне кажется, есть и другие, пусть не такие броские, эффектные, по не менее важные черточки этой стремительно меняющейся личности. И хочется вести рассказ о горноправдинском геологе не с утренней планерки, где череда сиюминутных дел, требовавших немедленного вмешательства, снова услужливо подставляет знакомую нам фигуру человека немедленного действия, быстрой реакции и безошибочной интуиции. Попытаюсь рассказать и о обычном вечере, когда Горноправдинск, как и все северные поселки, живущие но вахтовому расписанию, отдыхает перед новой утренней сменой.
В квартире Салманова тот походный стиль, что выработался в связи с частыми переездами. Это уже десятая или одиннадцатая перемена декораций, поэтому уцелели только крепкие и простые вещи, и к неудовольствию жены, Тамары, хозяин дома довольно небрежно относится к интерьеру комнат, хотя чувство уюта ему и не чуждо. Неизменно путешествуют только книги. Они стоят на полке и уже давно не модной этажерке, они на столе, который служит и письменным и обеденным, они буквально на каждом шагу. Бесчисленные закладки в специальных журналах, толстенные тома справочников, испещренные пометками.
Не уцелел тот чемоданишко, с которым приехал он в Новосибирск из Азербайджана. Но начальные книги его библиотеки: коричневый двухтомник Губкина и учебник- профессора Абрамовича — не затерялись. Том «Избранных произведений» Губкина, отрываясь от геологических новостей специального журнала, часто берет в руки Салманов. Он без труда находит давно отчеркнутые строки: «Мы прежде всего должны заявить, что наши сведения о нефтяных запасах крайне скудны, а главное — неопределенны». И это утверждает академик с мировым именем, о котором коллеги во всех странах говорили, что он видит глубже всех геологов вместе взятых! Скудость сведений о нефтяных залежах, неопределенность суждений — вот главная беда в Западной Сибири, где количество глубоких скважин пока невелико. Многим ученым авторитет и пример Губкина помогают вторгаться в самые неизведанные области геологического знания, ставить проблемы смело и широко. Фарман Курбанович принимается за разбор статьи академика Андрея Алексеевича Трофимука, опубликованной в последнем номере «Советской геологии». Статья сугубо специальная, даже суховатая, стиль Трофимука ничем не напоминает слог Губкина, любившего подробности, живые сравнения и метафоры. Но и здесь тот же заряд идей: мы пока плохо, очень плохо представляем себе условия, в которых формировались месторождения Западной Сибири. И эта статья зовет к постижению, предупреждает: в районе такой слабой изученности возможны геологические неожиданности и парадоксы.
Салманов еще в дипломной работе ссылался на исследования Андрея Алексеевича, удостоенного звания Героя Социалистического Труда за разработку месторождений Татарин и Башкирии. Благодаря открытию этой нефтяной провинции возник термин «второе Баку». Сразу, как начал создаваться сибирский академгородок, Андрей Алексеевич переехал сюда, возглавил Институт геофизики и геологии Сибирского отделения Академии наук- СССР. Здесь, в Сибири, Салманов узнал академика. Они познакомились во время поездки по северным месторождениям Тюменской области.
В Ханты-Мансийске, на совещании геологов, Трофимук не раз ссылался на Губкина, призывая идти от частного к общему, правильно объяснять факты. Андрей Алексеевич рассказал многим сибирякам о личной встрече с Губкиным. В конце тридцатых годов Трофимук занимал довольно скромный пост геолога в Ишимбае. И вот в управление приехал Иван Михайлович. Трофимуку запомнился окающий выговор академика, круглые очки в стальной оправе, умение располагать к себе собеседника моментально и незаметно. Скорее всего именно поэтому начинающий в то время исследователь, не обремененный титулами, отважился изложить академику свою версию происхождения куполовидных складок подземного рельефа этого района, прекрасно зная, что Губкин высказывал в печати другую концепцию. Начальник чуть не за рукав дергал зарвавшегося, по его мнению, молодого сотрудника и попытался оборвать его на полуслове. «Не мешайте мне слушать»,— вдруг недовольно сказал Иван Михайлович и продолжал вникать в «крамольные» построения Трофимука. Объяснения длились около часа. К большому удивлению всех, Губкин не только не опровергнул доводы молодого ученого, но тут же признал их право на жизнь: «Ваша гипотеза так убедительна, что я вынужден публично признать ошибку». И он выполнил свое обещание: в последней прижизненной книге уточнил прежнюю версию о происхождении складок пород этого возраста.
И сам Трофимук непрерывно уточнял позицию под напором новых фактов. Он никогда не боялся обвинения в пересмотре прежних воззрений, внушая молодым, что меняться — значит расти. Герой Социалистического Труда, лауреат Государственной премии СССР, он сделал Институт геофизики и геологии центром теоретической мысли сибирской нефтяной науки, «сумел объединить добрую дюжину направлений, увязать разнородные исследования и, занимаясь проблемами всей Сибири и Дальнего Востока, все большее и большее количество тем связывал с западной окраиной Сибири. Не случайно в музее института рядом с драгоценными друзами минералов, образцами мраморов, азурита, чароита, родонита и агатов нашлось место и для колб с нефтью Мегионского и Усть- Балыкского месторождений. Вот почему, повторяя слова Губкина, «наука, оставив вершины ученого Олимпа, должна широко разлиться в народных массах», Трофимук приветствовал появление ученых нового типа, исследующих закономерности не в тиши лабораторий, а в поле, и первый предложил Салманову заняться проблемами «третьего Баку» без отрыва от производства, систематизировать свои взгляды и защитить их на самом высоком уровне.
Да, в эти накаленные, забитые сиюминутными проблемами дни и годы Салманов нашел время и для подготовки диссертации. Пришлось ему привлечь материалы не только по Мегиону и Усть-Балыку, но изучить данные по другим площадям, сопоставить все имеющиеся теории, чтобы изложить собственную точку зрения.
Впервые он рассматривал Среднее Приобье не как изолированный район, а как малую часть всего огромного бассейна накопления органических осадков в древней Западной Сибири. Он оставался самим собой, этот горячий и нетерпеливый ученый-практик. В лучах рабочей лампы огромен мир непознанных до конца закономерностей, нерешенных проблем, и нет в нем своих и чужих интересов, потому что «недра земные не имеют каменных стен и проволочных заборов». Это снова вмешивался в полемику академик Губкин.
— Ученая степень для него не самоцель, а средство защитить свои взгляды, сделать их достоянием науки. Этот соискатель-был прежде всего искателем! — заключили оппоненты после успешной защиты диссертации.
Правдинское нефтяное месторождение было успешно разведано геологами экспедиции и вскоре передано эксплуатационникам недавно организованного Главтюменьнефтегаза. Так была доказана перспективность междуречья Оби и Иртыша, и правдинская нефть стала такой же реальностью, как нефть Сургута, Мегиона и Нефтеюганска. Но ласточка еще не делает погоды. Коллектив начал работы на новых площадях в таежных урманах. Одна из площадей, названная по имени реки Салым, оказалась трудным орешком. Дело было не только в отдаленности буровых от базы экспедиции, в неприступности чащоб и буреломов, в бесчисленных ручьях, протоках, озерах, которые вставали па пути первопроходцев. Начальника экспедиции все более беспокоили загадки Салыма — необычный характер строения пластов, распростертых под хвойной шубой тайги.
К тому времени в Горноправдинске появился выпускник Алма-Атинского университета Аркиф Тян, ставший инженером-геологом, а потом и начальником геологического отдела экспедиции. Высокий, с характерными степными чертами лица и распадающимися смоляными волосами, он неделями пропадал на буровых, сделал сотни описаний керна. Молодой геолог и Салманов часто обсуждали проблемы нового района, сличали их с результатами исследования других площадей. До сих пор им не приходилось встречать разрезов, представленных в основном битуминозными породами и сравнительно слабыми песками обычными накопителями нефти. К тому же приборы, которые исследовали скважины, регистрировали чрезмерную концентрацию газовых фракций. Эти и другие факты можно было толковать по-разному. И Фарман Курбанович, и Тян, в то время тоже занятый подготовкой к защите кандидатской диссертации, строили самые различные предположения и с нетерпением ждали новых сведений с Салымской площади, где вела разведку бригада сибиряка Василия Петелина.
Изучая новые диаграммы и описания, Салманов высказал предположение, что в пределах Салымской площади есть пустоты, в которых из-за древних — триасовых — землетрясений возможны скопления нефти и газа, находящиеся под избыточным давлением. Это была довольно смелая догадка. Еще нигде в то время на территории Тюменской области не фиксировалось подобных явлений. Поверить в это — значит вести бурение с предельной собранностью. Образно говоря, под долотом на буровой Петелина в любой момент могла оказаться «углеводородная бомба». Гипотеза горноправдинских производственников скоро стала широко известна, причем подверглась даже критике.
Известные тогда факты рисовали Западно-Сибирскую равнину как весьма простую геологическую формацию, где, несмотря на ее масштабы, нет места для экстравагантностей. «Ожидать неожиданное на салымской широте не следует!» — доказывали горноправдинцам.
Как производственнику Салманову и самому вовсе не хотелось сдерживать темп бурении на Салыме, а дополнительная страховка от «взрывоопасных пластов» неминуемо снизила бы скорости проходки.
В тот апрельский день, когда на полянах появились первые вытаины, мастер Петелин, оставив буровую на попечение помощника, следил за прилетом первых птиц. Уже добрую дюжину скважин сдала на Салыме его бригада, и если вначале площадь побуждала к осторожности, теперь, пожалуй, нечего бояться. Так казалось мастеру, который на всех таежных точках безотлучно находился на буровой, внимательно наблюдал и сравнивал данные геологических нарядов. Через несколько часов он возвращался в свой вагончик и вдруг услышал сильный хлопок. Василий Андреевич сразу побежал по направлению к скважине и, когда оказался на опушке леса, перед болотом, понял все. Поправить что-нибудь уже было поздно.
Сорокаметровая вышка скрыта клубами черного дыма, оплетена ими, как грязными жгутами, багровые и оранжевые языки пламени пробивались сквозь эту пелену.
Молодой бурильщик Владимир Ситников, пытавшийся вначале спасти положение, поняв бесплодность попыток, теперь хмуро глядел, как, словно декорация в кинофильме, горел дизельный блок.
Петелин отбил Салманову радиограмму о случившемся, получил приказ эвакуировать людей на безопасное расстояние, спасти все, что возможно, и ждать прибытия специализированных частей по ликвидации аварийных фонтанов. Фарман Курбанович тут же связался с управлением в Тюмени и доложил об «аварии номер один». Так на языке технических документов именуется открытый нефтяной или газовый выброс. Через несколько часов Салманов вместе с пожарниками прибыл на Р-12.
Еще на подлете к аварийной буровой в блистер вертолета он увидел навсегда оставшуюся в памяти феерическую картину. Верхушки кедров и лиственниц были тронуты неестественным свечением, словно от огромной люминесцентной лампы. Небо очистилось от пасмури, но в северной его части бурлил огромный котел, шло брожение масс только что рождающихся и тут же стягивающихся облаков. Круговерть, бурление вспучивали подвижные туманности, из которых формировались и исчезали, перерождаясь, гигантские переплетения слоев. Командир посадил машину как можно дальше от пылающей буровой.
Лопасти вертолета давно обвисли, но шум все не утихал — не сразу Фарман Курбанович понял, что это «работает» фонтан. Звук рвущейся на поверхность нефти с газом и впрямь напоминал рокот двигателя. Проваливаясь в рыхлом снегу, последовал он туда, где сновали, с запавшими от недосыпания глазами, люди. Василий Андреевич опалил брови, телогрейка его была прожжена в нескольких местах. Глотнув воздуха, чтобы не задохнуться в угарной пелене, не раз бросался он вместе с Ситниковым и другими бурильщиками в огонь. Сквозь дымовую завесу просвечивали раскаленные от нестерпимого жара металлические фермы вышки. Вскоре на глазах Салманова она рухнула, погребая под собой изогнувшиеся бурильные трубы. Салманов дал знак собраться в эвакуированном вагончике. Даже здесь, более чем в двухстах метрах от устья скважины, рев проникал через дощатые стены.
У Фармана Курбановича было много забот сейчас. До прибытия специальной группы во главе с главным инженером управления Владимиром Викентьевичем Соболевским он взял на себя ответственность за безопасность буровиков. После падения вышки пламя очистилось и разрезало небо пятидесятиметровой «свечой». Попытались было подвести к «арене», на которой развертывались события, пожарную машину, чтобы под прикрытием водяной струи проникать в насосный и дизельный блоки. От жара и так уже начавшее таять болото совсем раскисло. Машину нужно было буксировать артиллерийским вездеходом. Но и он не справился с задачей. Мотор тягача заглох, и вездеход нырнул в болото. Водитель успел выскочить из открытой кабины. Наутро вместе с Соболевским прибыли начальник производственно-технического отдела Тюменского управления Геннадий Махалин и руководитель специальной группы Николаи Григорьев.
Сразу же собрался штаб. Таким военным термином именовали инженерный совет по устранению аварии. Соболевский, Махалин и Григорьев опросили всех буровиков, чтобы составить определенное мнение о причине выброса. Нужны были точные свидетельства очевидцев. Особенно дотошные вопросы задавал буровикам Николай Григорьев. Его интересовали подробности, чтобы знать, какие технические приемы применить.
Салманов с надеждой смотрел на руководителя группы. Они знали друг друга без малого два десятка лет. Познакомились, еще когда Григорьев был буровым мастером. Высоченный, в фуфаечке, плотно облегающей крутые плечи, кудрявый, улыбчивый, он пользовался у бригады непререкаемым авторитетом. Участник Великой Отечественной войны, получивший ранение, Григорьев из военной разведки перешел в геологическую. Салманов не раз встречал Николая Ивановича, беседовал с ним о мастерстве буровиков. Потом решил Николай посвятить себя борьбе с открытыми фонтанами. Впрочем, с момента назначения на этот пост основной своей задачей он видел не столько ликвидацию самих аварий, сколько ликвидацию успокоенности, небрежения, которые такие фонтаны и вызывают. Григорьев и на этот раз хотел не только представить ситуацию, но и сделать предварительные выводы степени виновности бурового мастера.
Петелин, хотя и был растерян, хитрить и изворачиваться не стал. Он подробно изложил обстановку, предшествующую выбросу, дал и письменные показания. Узнав о том, что удельный вес раствора был чуть выше рекомендованного, Григорьев именно здесь увидел первопричину выброса. Действительно, чем тяжелее раствор, тем большее противодавление оказывает он на глубинные пласты.
— Но ведь все предыдущие скважины проходили на облегченном растворе и беды не случилось? — оправдывался Петелин.
Для Григорьева это звучало невольным подтверждением его догадок: аварии могло не быть, если б чуть-чуть добавили утяжелителей.
Салманова, внимательно наблюдающего беседу двух буровиков, тогда вновь одолели сомнения. А была ли такая мера достаточной, чтобы уберечься от аварии? Не угодил ли ствол как раз в пласт с аномальным давлением, существование которых они предполагали? Если это так, то и полнейшее соблюдение прежних инструкций не спасло бы от выброса. Соболевский и Григорьев восприняли довод Салманова как попытку защитить интересы экспедиции, выгородить виновников фонтана. Но Махалин, похоже, все более склонялся к необходимости проверки гипотезы. Слишком уж свиреп был салымский фонтан, слишком быстро выдавил он столб раствора из скважины. Мнения разделились. Вскоре всех поглотили заботы о ликвидации аварии и споры пришлось отложить до более благоприятных времен.
Салманову впервые тогда пришлось столкнуться с норовом неуправляемых нефтяных фонтанов, которые манси, коренные жители этих мест, окрестили именем сказочного чудовища Сорни-най. Фарман Курбанович снова, как в студенческие годы, восхищался Григорьевым. В обстановке крайней спешки, когда нервы у всех напряжены, Григорьев был внутренне собран. Салманов невольно обратил внимание на то, что он похож на командира, посылающего бойцов на задание. Четкий инструктаж. Уточнение деталей. Отработка сигналов в группах. И, наконец, самое сложное — расстановка добровольцев. Григорьев отбирал людей, которые будут вести бой со стихией.
Самая опасная операция на любом выбросе — натаскивание превентора на устье скважины, чтобы сделать фонтан управляемым. Именно в этот момент чаще всего возможен взрыв. Но присутствие человека возле устья пока необходимо. Он должен руководить действиями остальных, непосредственно находясь у превентора. Личный пример командира. Личный пример коммуниста. В реве фонтана тонут все звуки, надо действовать! И Григорьев сам пошел к устью. Под прикрытием струи, направленной на него из брандспойтов, в танковом шлеме пробирался он к самому «яблочку» (так фонтанщики называют уплотнение газа над устьем). Он сознавал его силу, но знал и то, что энергия крепко связанных друг с другом рук, мыслей и сердец — сильнее. Укротители работали в связке, как альпинисты, скрепленные одной веревкой, но и помимо нее они соединены друг с другом незримой нитью! Теплота человеческих связей позволила выстоять под тугой струей, она помогала идти в клубы огня, действовать, побеждать.
«При строгом соблюдении предписанной технологии можно было избежать выброса из ствола скважины» — к такому выводу пришла комиссия, наделенная большими полномочиями. Вся тяжесть вины ложилась на Петелина, а частным определением было предупреждение начальнику экспедиции Салманову за отсутствие должного контроля над буровыми бригадами. При всем уважении к добросовестности составителей документа Салманов продолжал спорить с этими выводами. Он доказывал, что в данном случае основной виновник — недра, взрывоопасный пласт. Им были сделаны подробные выкладки. И у кого-то сложилось мнение об изобретательности начальника экспедиции, рьяно вставшего на защиту собственных интересов. Однако не выговора или понижения в должности опасался Салманов. И не свои личные интересы отстаивал он тогда. Мысль о том, что может безвинно пострадать отличившийся на ликвидации аварии молодой мастер, не давала ему покоя. Он с юности усвоил: командир не имеет права забывать об ответственности, которую налагает на него должность. Не случайно должность и долг — слова созвучные.
Защищая Петелина, Салманов действовал, исходя из принципа, который исповедовал в своей юридической практике его отец: всегда тщательно исследовать обстоятельства, прежде чем составить окончательное мнение. Впрочем, это закон не только для юриста, но и любого ученого! То, что главное обстоятельство подвергалось сомнению, не остановило Салманова. Еще настойчивее заговорил он об аномальных давлениях, и с тех пор эта чисто геологическая проблема обернулась для него проблемой нравственной. Он не прекращал настаивать на пересмотре дела до тех пор, пока геологами не были отмечены несколько случаев сверхвысоких давлений и та же группа Григорьева стала разрабатывать инструкции по предупреждению аварий в зоне их вероятного нахождения.
Однако ни Салманов, ни Тян, ни другие геологи Правдинска не предполагали, сколько еще загадок таят недра долины реки Салым. Им еще предстояло опровергнуть несколько аксиом, преодолевая и собственное смятение перед фактами, ставившими в тупик геологов-нефтяников.
«На Салыме получен фонтан нефти из глин верхнеюрского возраста. Проводником нефти послужили плохо проницаемые битуминозные глины баженовской свиты». Сейчас трудно представить, как отнеслись к бесстрастным сообщениям из Горноправдинска ученые. Геологические парадоксы? Снова аномалии, на этот раз противоречащие основным положениям науки? На разных широтах, с различных глубин нефтяные фонтаны всегда били из песчаников или схожих по проницаемости пород. Но глина в качестве нефтяного коллектора? Роль глин иная — служить покрышками для нефтяных залежей, этаким гончарным сосудом для хранения нефти. Да, еще не все ясно в теории формирования скоплений нефти, но ведь ни одна из известных гипотез не отводит глубинным глинам несвойственной им роли?
У Фармана Курбановича после обнародования результатов исследования салымских скважин нашлось множество оппонентов, пытавшихся заочно опровергнуть «крамольную» идею. Разные были возражения, но суть их можно свести к следующему: на скважинах нарушена герметичность колонны и вероятен переток нефти из песчаников. Именно они — истинные накопители нефти...
Доводы звучали весомо. У Салманова еще свежа в памяти история с мегионским фонтаном, который забил из пласта, расположенного много ниже интервала, подвергнутого испытаниям. Тогда он сам и доказывал, что недоброкачественность цементного кольца в скважине благоприятствовала перетоку нефти. Может, и сейчас повторяется история пятилетием давности?
Салманов и Тян еще раз пересмотрели все материалы по скважинам, где глины были взяты «на подозрение». Возможно, что на одной из них технологические просчеты действительно повлияли на осмысление результатов. Но чтобы на двух-трех скважинах подряд повторялась одна и та же картина? Это невероятно. Подсказка авторитетов не объясняла явления. Оставалось одно: доказать фантастическую версию, заранее исключив возможность различных толкований. По настоянию начальника экспедиции было получено разрешение на бурение скважины необычной конструкции. Стальной рулет обсадных колони надежно отсекал все пласты друг от друга. Если теперь после вскрытия интервала глин забьет фонтан — он навсегда рассеет недоверие к баженовской свите.
Салманов сам прибыл на перфорацию экспериментальной скважины. Работники специальной службы устанавливали похожие на электрические лампочки заряды в гнезда металлической пластины. Руководитель работ дал знак отойти на безопасное расстояние — иной раз после глубинных выстрелов может сразу «заговорить» пласт. Заряды опустили в ствол до положенного интервала, лишь мелькали красные вязки на тщательно промеренном кабеле. Фарман Курбанович стоял рядом с перфораторщиком, который должен соединить контакты взрывной машины. Сколько раз наблюдал он в общем-то рядовую для геологов операцию, но почему-то в тот момент ему хотелось еще и еще раз проверить все, помедлить, выждать.
— Готово! — отозвался в ушах голос распорядителя. Рука легла на металлический шар и — неслышный глубинный взрыв, словно жестяную банку дробью, изрешетил стальную трубу под баженовскими глинами. Салманов увидел, как грязный султанчик раствора всколыхнулся над устьем скважины. И еще длилось и длилось неведение, пока испытатели опускали компрессорные трубки, чтобы выдавить из жерла скважины тяжелый раствор. Только после этого могла устремиться наверх пластовая жидкость.
Как хотелось сейчас Салманову вместо с ними растворить ожидание в докучных и будничных хлопотах, как хотелось напрочь забыть затверженный в юности геологический постулат! Но вот качнулись стрелки приборов: начался приток из пласта. Заспешили, забегали испытатели, готовя отвод — горизонтальную трубу. Долго струилась по нему рыжая от остатков раствора вода. Лишь через четверть часа приняла она какой-то зеленоватый оттенок, а еще через минуту в земляной амбар со свистом, гулом, грохотом хлынула жидкость, похожая на купорос. Если бы не клокотанье газа, не запах, разлившийся сразу, волнующий нефтяной особенный запах, можно было бы еще сомневаться, не верить увиденному!
И, повинуясь порыву, рожденному зрелищем подвластного человеку фонтана, вместе с испытателями ликовал Салманов, увидевший зеленоватую нефть Салыма. Не цвет ее волновал Фармана Курбановича и даже не напор глубинной энергии! Тут только глины, только они могли вместить драгоценную жидкость. Значит, сделана еще одна поправка к учебникам сибирской геологии!
Через несколько минут руководитель испытателей Хмелевский встал у задвижки и несколькими поворотами штурвала укротил фонтан. Салманов наполнил жидкостью, поступившей из недр, стеклянную фляжку и поспешил прочь от гудящей скважины. Хотелось побыть одному, успокоиться. Кедры с обвисшими, по-зимнему собранными в пучок иглами обступали его. Фонтан был слышен и здесь, словно таинственный обитатель салымской тайги, разбуженный в неурочное время геологами. Вновь навалились сомнения. Неужели нефть из баженовских глин — прихоть природы, исключение, лишь подтверждающее общее правило? Или вскрыта новая закономерность, не подмеченная раньше? Что ждать от этого открытия производственникам? Как соотносятся пласты со сверхвысоким давлением и нефтяные залежи баженовской свиты? Когда формировались подобные залежи?
Вопросов было так много. Зеленоватая нефть Салыма пока еще была диковинкой, и предстояла долгая и упорная работа, чтобы доказать — таежный фонтан лишь первенец серии открытий.
В этот момент мы оставим Салманова на салымской широте наедине со своими сомнениями, чтобы встретиться с ним уже на посту главного геолога Главтюменьгеологии.
...В апреле 1970 года вместе с группой других первооткрывателей Фарману Курбановичу была присуждена Ленинская премия. Признания был удостоен не только практик, под руководством которого были открыты Meгионское и Усть-Балыкское месторождения, не только производственник, способствовавший рождению северных городов, но и ученый, готовившийся в тот год к защите докторской диссертации. Выводы соискателя обоснованно рассматривали Западно-Сибирскую низменность как нефтегазоносную провинцию, где кроме выявленных запасов есть место для десятков еще не найденных месторождений.
Источник: Швирикас Александр Иванович. "Ф.К.Салманов: Документальная повесть", 1982 год
