Далёкие 30-е… По Большому Салыму

1.

В начале августа 1933 года я получил в Сургут­ском районе назначение на должность учителя на­чальных классов в Лемпинскую национальную шко­лу и предписание без промедления выезжать на место работы.

Мне также сообщили, что заведующая школой Мария Абрамовна Кушникова и молодая учитель­ница Тоня Тырикова уже уехали несколько дней назад в Лемпино.

Надо было самому найти попутный транспорт, чтобы сначала добраться до Сытомино и там ис­кать попутчика. В Сытомино можно было попасть на катере рыбзавода или райпотребсоюза. Я сна­чала обратился в райпотребсоюз. Там сообщили, что будет направлен катер с баржой дня через три-четыре.

Пришлось топать за четыре километра на Чер­ный Мыс на рыбокомбинат. Результат этого похо­да оказался неутешительный: комбинат предпола­гал направить в Сытомино катер с плашкоутом через неделю.

Все-таки оставался только транспорт райпот­ребсоюза...

Через четыре дня я сидел на палубе неболь­шой баржи, которую натужно тянул катеришко с одноцилиндровым мотором. Из пассажиров бар­жи, кроме меня, было трое учителей, следовавших в Ямскую, Сахальскую и Ореховскую школы.

Для ночевки в пути и укрытия на случай дождя шкипер отвел нам маленький носовой трюм, напо­ловину заполненный канатами и какими-то снас­тями. В этом «салоне» воздух пропах вонючей пре­лью и смолой.

Мы вчетвером еле втиснулись. Зато с нас не взяли ни копейки!

8 августа я уже в Сытомино искал попутчика в Лемпино. Мне повезло: я встретил в конторе сельпо продавца лемпинского магазина Мелетия Степановича Белозерова, которого хорошо знал. Мелетий, атлетического сложения сорокалетний мужчина, схватил меня в охапку, прижал к могу­чей груди так, что я чуть не задохнулся, и не спро­сил, а крикнул:

- К нам? Конечно, к нам! Я тебя в неводнике, как в первом классе парохода, устрою!

Я был очень рад, что встретил этого медведя. Как все сильные и большие люди, он был очень приветлив и добр. На следующее раннее утро наш двухтонный ковчег отчалил от белого сытоминско­го яра. На гребях сидели четыре дюжих мужика, а на корме - с рулевом веслом - пожилой дядька. Неводник был загружен различными ящиками, тугими мешками с мукой и сахаром. Все это было прикрыто большим брезентом. На этом богатстве восседал Белозеров, рядом с ним притулился я.

Часа через два наш неводник выплыл из Сы­томинской протоки на Большую Обь. Где-то да­леко на противоположной стороне могучей реки находилось устье Большого Салыма. Течение нас быстро сносило, несмотря на то, что рулевой по­ставил неводник под углом не менее 40 градусов по отношению к противоположному берегу. Груз­ный неводник медленно преодолевал двухкило­метровое водное пространство. Хорошо, что по­года стояла солнечная и почти безветренная. При такой осадке неводника, как у нас, в ветреную погоду на матушку Обь лучше не показываться - зах­лестнет волнами!

Вот и устье Большого Салыма среди низких, по­росших тальником берегов. После почти бескрай­них вод Оби возникает впечатление, что попада­ешь из огромного зала в узенький коридор. Чуть не от самого устья - поворот направо и через ка­ких-то полтора-два километра левый берег реки упирается в небольшую возвышенность, на кото­рой стоят в ряд несколько изб.

- Няша, родина наша! - не без удовольствия пробасил Белозеров. - Причаливай! Огурцами угощу.

«Няша» - такое странное название носит кро­хотная деревенька. Белозеров резво выскочил на берег и исчез в одном из дворов. Через полчаса он вернулся с мешком, наполовину заполненным огурцами, и стал ими одаривать всех, кто был в не­воднике.

- Ешьте, братцы, не жалейте животов своих, - балагурил он. - До Сивохрепа плыть не слепо! Там заночуем - не закукуем!

До деревни Сивохребт, если напрямую, кило­метров 15, а по извилинам реки - все 30. Салым мечется между материковыми берегами с запада на восток и обратно по залитой в половодье пой­ме почти до самых Лемпиных. По мере продвиже­ния плеса становятся все короче, а русло почти не сужается. Тальники постепенно заменяются берез­няком, осинником и другим мелколесьем.

К вечеру мы причалили у высокого яра на ле­вой стороне реки у деревни Сивохребт, состоящей из десятка изб. Здесь проходила первая телеграф­но-телефонная линия, связывавшая Сургут с Хан­ты-Мансийском. В избе на стене висел телефон­ный аппарат и жил постоянный дежурный с семь­ей - будочник, как его все называли. При необхо­димости сюда приезжали и приходили из Лемпино на переговоры с Сургутом. Приходилось и мне в зимнее время топать из Лемпино за 30 километ­ров к этому телефону, чтобы добиться обеспече­ния средствами на питание школьников интерна­та. Иной связи не существовало.

Небольшая деревня Сивохребт, как я узнал из рассказов Белозерова, была населена обрусевши­ми хантами. Во всех избах - русские печи, кровати с перовыми перинами, покрывалами и целой го­рой подушек. Самым удивительным для меня было наличие во всех населенных пунктах бань, преиму­щественно черных (у юганских, тром-юганский, пимских хантов бань не существовало).

Женщины одеты в старомодные юбки с обор­ками и кофточки в талию, головы их повязаны цвет­ными платками. Несколько странное впечатление производят кисеты с табаком и трубки, прикреп­ленные к поясу. Мужчины по своей одежде ничем не отличаются от русских деревенских мужиков.

Такую же картину в убран­стве жилищ и одежде я наблю­дал у хантыйского населения по всем деревням Салыма. Только лишь речь была хантыйской, но совершенно отличительной от речи юганских, балыкских, пимских и тром-юганских хантов. Отсутствовали в их речи шипя­щие бокоязычные и носогортан­ные звуки. Отдельные слова салымских хантов совершенно не­понятны для юганцев. Диалект салымцев был ближе и понят­нее для самаровских хантов.

10 августа мы продолжили свое плавание вверх по Салыму. От Сивохребта до «бани», где предстояла очередная но­чевка, русло реки однообразно петляло среди низких поймен­ных берегов. Движение невод­ника все чаще осуществлялось бечевой, в которую впрягались парами гребцы. Вечером 10 ав­густа мы причалили у берега, где находились «бани», и где река подступала к сосновому бору. Когда я поднялся на яр, то увидел на ровной поляне полу­тораметровый сруб какого-то брошенного строения. Белозе­ров пояснил:

- Вот и баня. Здесь в этом срубе неплохо бу­дет всем поспать, а я проведу ночь в неводнике, такая уж моя планида!

- Почему это место называют баней? - спро­сил я.

- Говорят, один из сивохрепских мужиков здесь рубил сруб для бани, но до конца дело не довел - помер. Сруб остался беспризорным. С тех пор этим срубом пользуются проезжие для ночевки. Внутри сруба разведут костер, у стен укладываются на ночь. Тепло и безопасно.

- А кого тут бояться? Здесь не проезжая до­рога.

- Как кого? - удивленно воззрился на меня Бе­лозеров. - А Михаил Топтыгин! Он тут где-то ря­дом шатается.

У меня при этом сообщении по спине пробе­жали мурашки. Это мое состояние было замечено и вызвало у него улыбку.

- Испугал я тебя? На огонь зверь не пойдет. Был тут забавный случай. Вот так же, как мы, ехали в Лемпино люди и заночевали здесь в срубе. Сле­дом за ними ехали озорные мужики. Подъезжая к бане, видят над срубом огонь от костра. Время-то было позднее, Решили они ночевщиков попугать. Осторожно причалили. Один из них вез тулуп. Вы­вернул он тулуп, подкрался к срубу и перекинул его через стену сруба. Что тут началось! Ночевщики, как кузнечики, выпрыгнули из сруба! А потом сами же над собой покатывались от хохота.

- Плохая шутка!

- Без шутки жить здесь нельзя.

2.

11 августа вечером мы причалили в курье, на берегу которой стояла школа, а за ней около де­сятка домов - то было Лемпино, центр сельсовета и самый крупный населенный пункт Салыма. Здесь были, кроме сельсовета, школы и магазина, фельд­шерский пункт и бондарка. Ничего похожего на юрты.

На второй день завшколой Кушникова, как го­ворится, с места в карьер, объявила задание: ехать в вершину Салыма собирать детей и везти их в школу. Моим сопровождающим был нанят ханты Совкунин Иван, двадцатилетний парень, неплохо владевший русской речью. В нашем распоряже­нии был большой облас с парой гребей, веслом и бечевкой. Путь предстоял многодневный и нелег­кий, так как надо было плыть до самых конечных юрт Соровых против течения реки. На веслах и бечевой преодолеть не менее 250 километров. Об­лас был изготовлен из очень большой осины и мог вместить, кроме нас, до десятка детей. На мою долю выпадала самая утомительная работа: сидеть на гребях и там, где возможно, тянуть облас бечевой. Иван должен был работать кормовым веслом.

После необходимых сборов 13 августа нача­лось наше плавание по Большому Салыму.

Сразу после Лемпино река несет свои воды среди высоких берегов, покрытых настоящими та­ежными дебрями. Постепенно исчезают листвен­ные деревья, их вытесняют темные ельники, свет­лые сосновые боры, сумеречные кедровники. Ле­вобережье становится все выше, увеличиваются обмытые водой белоснежные песчаные плесы. Я очень жалел, что пришлось сидеть спиной к возни­кающим с каждым поворотом реки красотам при­роды.

Недалеко от Лемпино начинается Десятибелоч­ный песок. Я высаживаюсь на левый берег и впря­гаюсь в лямку бечевки. Река делает здесь гигантс­кую плавную дугу. С удовольствием топаю по пес­ку, который приятно ласкает мои босые ноги. На песке ни сориночки! Протопав не менее трех ки­лометров, с удовольствием занимаю свое место в обласе и спрашиваю Ивана: почему этот песок на­зывают Десятибелочным?

- Витишь какой лес? - отвечает Иван. - Мноко кетр, мноко сосна. Пока охотник итет край лес, стрелит тесять пелок, а то и польше. Хорошо это место тля охота.

- Кроме белки еще какие-нибудь звери есть?

- А как ше? Сополь ести, китус ести, куниса ести. Мнока звери ести. Польшой сверь ести. Лось, метветь. Маленька сверь много пурунтук. Птиса лес­ной мноко. Клухарь, косач, ряпчик, куропатка. Лень нету, - живи хорошо. Лень мноко - пропадай нато. Хороший охотник клухарь и косач живой возьми своим рука.

- Как так? - удивляюсь я.

- Наша торока длинный, - отвечает Иван. - Я тебе показать буду.

Так мы плыли и переговаривались о том, что окружало нас. Иван на редкость был словоохотлив и, кажется, с удовольствием посвящал меня в та­ежные тайны.

Ночь провели в юртах со звучным названием Рымовы. Жителей в Рымовых было немного, и за­держиваться мы не стали, детей школьного возра­ста тут не было. Утром 14 августа двинулись даль­ше. На одном из бечевников я наткнулся на целые заросли черной смородины. Ягод, почти перезрев­ших, была тьма! Пришлось остановиться и почти час лакомиться этим даром тайги.

Чем дальше мы продвигались по реке, тем чаще видели перелеты боровой дичи с одной стороны реки на другую и восседавших на вершинах высо­ких елей и кедров глухарей. Иван имел с собой берданку, но скрадывать величественную птицу не торопился. Он обещал поймать живую птицу голы­ми руками. Я этому не верил.

До заката солнца мы прибыли в Милясово, одно из крупных поселений на берегу Салыма.

Здесь на высоком месте стояло около десятка домов - юртами назвать эти жилища язык не по­ворачивался. Некоторые дома были покрашены снаружи и внутри, при домах имелись надворные постройки, лабазы, стайки для скота. Здесь же в одном из домов жил прораб лесозаготовительно­го участка Воронов с женой. Воронов, средних лет человек, был у реки, когда мы приткнулись со сво­им обласом к берегу. Он с удовольствием назвал­ся, пожал мою руку и пригласил к себе, обещая уго­стить тройной ухой из ершей.

У жителей Салыма не принято было встречать гостя с водкой на столе. Жена Воронова пригото­вила вкуснейшую уху. Угостила пирогами с гриба­ми, крепким ароматным чаем с местными травами, княженикой.

Воронов рассказал, что недалеко от деревни находится лесоповал, на котором работают спецпереселенцы. Живут они в большом бараке в ужас­ных условиях, и он бессилен им в чем-либо помочь. Он уговорил меня сходить на участок и быть сви­детелем того, что творит комендатура из поселка Зарям, ведающая рабочей силой участка. Я согла­сился.

На следующий день мы были в бараке участка, что находился в двух километрах от Милясово среди векового ельника. Длиннущий барак - полуземлянка из сырых бревен с почти плоской бревенчатой кры­шей, заваленной мхом и дерном. Невысокие, длин­ные, подслеповатые окна, внутри нары от стены до стены во всю длину барака и тяжелый воздух от пре­лого дерева и онуч. Отсутствует даже маломальский очаг. Все это вызывает тошноту и безысходную жалость к тем, кто здесь проводит ночи после тяжкого труда. В бараке пусто. А как тут бывает, когда он за­полняется рабочими, почти каторжанами?!

- Как и чем питаются рабочие? - спро­сил я у Воронова.

- Комендатура завозит летом лодками, зимой на лошадях паек: хлеб, крупу и другие продукты. Небогато, конечно. Здесь я орга­низовал ловлю рыбы неводом и сетишками. Хорошо, что рыбы водится много в здешних водоемах. Женщин на участке нет. Мужики сами готовят пищу на месте работы.

- Кто за их работой наблюдает, комен­датура?

- Бригадиры из их же среды.

- Не убегают?

- Куда? - удивился Воронов. - На спецпоселках у них семьи, а они работают по раз­нарядке комендатуры по несколько месяцев. Срок отработают и меняются.

Расспрашивать я больше не стал и от по­сещения места работы отказался. Перед вы­ходом на участок Воронов рассказал о пе­чальном случае с жителем Милясово ханты Михаилом Милясовым, у которого в прошлом году умерла жена и он остался один с дву­мя малыми детьми. Без жены в семье ниче­го не клеилось. Он упорно искал подходя­щую женщину. Нашел вдовушку на одном из спецпоселков. Не сообщив никому, увез ее к себе. Женщина попалась хорошая, добрая и ласковая с детьми. Комендатура стала искать ее и нашла. Приехали в Милясово два бугая, скрутили женщину, избили Миха­ила так, что он кое-как выжил. Запил с горя мужик и решил повеситься. Соседи выта­щили его из петли.

Этот рассказ про Михаила и его жен­щину подготовил меня к мрачному восприя­тию увиденного на участке и к решению из­бегать, не видеть больше такого беспреде­ла. У меня самого погибли три брата почти в подобных условиях...

3.

16 августа мы продолжили свой путь. Чем даль­ше продвигались, тем выше поднимался левый бе­рег реки, чаще встречались почти отвесные обры­вы. По рассказам местных жителей, к Салыму под­ходит Южная гора.

Забегая вперед, сообщаю о своем сравнении Салыма и Югана. Юган собирает воды с бассейна преимущественно болотного и его воды темного цвета, русло Югана имеет много мелей, перекатов и топляков. Берега реки невысокие и изрезаны саймами, распадками и устьями маленьких речушек.

Салым же берет начало из большого озера. Левобережье высокое, местами до 60 метров, по­чти безболотное. Вода реки светлая, без перека­тов и топляков. Подмытые в половодье высокие берега, обрушиваясь, сбрасывают в реку лес, кото­рый при падении с высоты очищает корни от сы­пучих пород (песка и гальки), глины растворяются в быстром течении, упавшее дерево не тонет, а уно­сится речным течением и является легкой добы­чей человека.

В Югане же упавшее в воду дерево не очища­ется от корневого груза, застревает на илистом дне и становится топляком, направленным под углом к поверхности реки в сторону течения, представляя большую опасность для судоходства.

Ландшафт Большого Салыма несравненно кра­сивее в сравнении с другими малыми притоками Среднего Приобья. Фауна богаче, разнообразнее. Здесь более, чем где-либо, водятся звери семей­ства куньих, лоси и дикие олени, боровая дичь. Из рассказов старожилов Салыма я узнал, что самым богатым местом бассейна реки является средняя часть. Как ни странно, эта часть менее заселена и, по сути, представляет собою заказник, который ме­стные охотники берегут.

От Милясово в однодневном переезде мы оста­новились на ночь у Пухленкина Захара, отца извес­тного когда-то не только в Сургуте заведующего районной сберегательной кассой Пухленкина Ро­мана Захаровича. Захар Пухленкин имел постоян­ное жительство в Лемпино, но на лето выезжал с женой в свое заповедное место на летний промысел. Здесь он промышлял рыбу и жил в небольшой уютной избе. «От избы совсем близко до озер и малых речек, богатых рыбой, - сказал он нам. - И никто не мешает, а это главное».

Причалили мы еще засветло. Иван сразу же начал помогать Захару чинить невод, а я стал обо­зревать окрестности.

Изба Захара стояла на берегу у подножья горы, срезанной водами Салыма. Моему взору откры­вался неописуемый по красоте вид: огромная бе­лая дуга обрыва словно парила над темными вер­шинами неоглядного ельника; на противополож­ной стороне песок, как блестящая сабля, резала голубая гладь реки-зеркала, отражающего берега.

Невольно возникало желание крикнуть и слу­шать замирающий голос в этой тишине таежного величия.

Следуя дальше, я увидел, что такой прекрасный уголок не единственный по Салыму.

Километрах в трех от Захаровой избы, когда я шел с бечевой, встретил на песчаной косе какие-то ограждения. Иван крикнул: «Приставать ната!» Я остановился. Он, приткнув облас к берегу, вышел из него и направился ко мне со словами:

- Маленько смотреть путем! - и пошел к ог­раждению.

Я последовал за ним. Ограждение из полумет­ровых, часто вбитых в песок колышков начиналось от воды и заканчивалось у кустарников, пересекая песчаную косу под прямым углом. В двух местах этот заборчик имел полуметровые прогалы. Я смот­рел на это и ничего не мог понять.

- Корошо смотри песок нато,- произнес Иван и указал пальцем впереди себя.

Я взглянул на указанное место и обомлел: на песке четко проглядывалась цепочка следов круп­ной птицы. Эта цепочка вела к прогалине в ограж­дении, и тут я увидел искусно замаскированную пихтовыми лапками подстилку в этих воротцах. «Западня!» - вспыхнула догадка.

Иван не торопясь направился в кустарник, вы­резал два стебля, один - с вилкой, второй с крючком, подошел к воротцам и убрал пихтовые лапки, поманил меня к себе.

- Смотри, кто тут сити!

Я посмотрел и ахнул. В глубокой яме, вытянув вверх шею, шипел и щелкал глухарь. Я вспомнил обещание Ивана поймать живую птицу голыми ру­ками. Вот она, сердитая от отчаяния и бессилия! Но как ее взять?

И снова Иван удивил меня изобретательнос­тью: стебель с вилкой подвел с одной стороны к шее птицы, а крючок - с другой, сжал шею, как удав­кой, и потянул наверх. Потом быстро схватил шею и другой рукой переломил ее. Птица, несмотря на свою мощь, была бессильна оказать сопротивле­ние - верхняя часть ямы была тесна.

Хитроумная ловушка произвела отталкивающее впечатление своим варварским способом добычи. Глухари с копалухами и косачи с тетерками ис­пытывают удовольствие, купаясь на песчаных косах в чистом песке и заполняя зобы мелкой галькой для улучшения пищеварения, и не ведают они, что их ожидает западня и мучительная смерть. Так раз­мышлял я, и вкусный суп, приготовленный Иваном, казался мне противным.

4.

19 августа, после двух ночевок на безлюдье, мы наконец-то добрались до Айдара, деревушки из четырех изб. Воспользовавшись приглашением двух пожилых сестер, которые жили в довольно простор­ной избе на две половины, решили ночевать у них. В одной из половин нам предоставили кровать и широкую лавку.

От Айдара до Кинтуса плыли полтора дня. Ночевали у костра на песчаной косе. Иван на блесну поймал пару увесистых щук. Костер развели из таль­никового сушняка, который при сгорании дает мно­го жара при отсутствии дыма. Рыба, изжаренная на костре - подовушка, имеет изумительный вкус. При­готовляется она так: распластывается с хребта, удапяются не только внутренности, но и позвоночная кость и голова. Чешуя не удаляется, а мясо надре­зается до шкурки на мелкие части и посыпается солью. Полученный полуфабрикат насаживается на пару роженков, и роженки втыкаются в землю под углом 35-40 градусов мякотью к костру. Когда мя­коть зарумянится, рыбу поворачивают шкуркой к огню. Минут через 5-6 рыба готова.

Во второй половине дня 21 августа, миновав восточный поворот реки, мы увидели в лучах солн­ца белоснежный берег и над ним расписные до­мики на фоне оранжево-зеленого сосняка. Это был Кинтус, самое живописное селение Салыма. Здесь был последний срез Южной горы, на склоне кото­рой стояли в ряд уютные домики розового, голубо­го и белого цвета и рядом с ними - тесовые воро­та, аккуратные и ладные заборы и надворные постройки. Глядя на это, невольно возникал вопрос: когда и где ханты, жители этого спрятанного дале­ко в таежной глуши селения, научились эстетике строительного дела?

Здесь мы посетили родителей, дети которых должны были ехать с нами на обратном пути. Заш­ли в небольшой магазин и познакомились с про­давцом Овсянкиным Николаем. Купили кое-что из консервированных продуктов. Нам предстояло со­вершить последний отрезок пути в 30-35 километ­ров, там - конечная остановка и цель путешествия.

Русло реки стало значительно уже, плесы ко­роче, берега - ниже. Постепенно хвойные леса стали меняться на лиственные и, наконец, мы ока­зались в безлесном пространстве, где воды реки пробивали себе дорогу среди мелких кустарни­ков, камышей и осоки. Это уже был исток, который вытекал из огромного озера Соровое. За многокилометровым озерным зеркалом находилось се­ление Соровое.

Это озерное пространство было населено ог­ромным количеством водоплавающей птицы и рыбы. Из-под носа нашего обласа выпархивали утки и кулички, над нами пролетали стаи нырков и чаек, рыба плескалась там и сям. Легкий ветерок угонял от нас надоедливых, гнусливых кровососов. Солнечная благодатная погода позволяла обозре­вать дальние дали и чувствовать себя частью этой природной благодати. Мой спутник Иван не удер­жался и запел что-то свое, сердечное.

Через час мы вытащили облас на пологий бе­рег, где находилось немало других обласов, лодок и натянутых на вешала сетей и неводов. За рядом молодых кедров проглядывались избы соровских хантов.

Ханты люди очень гостеприимные и кто бы их ни посетил, он всегда бывает принят с радушием, получит кров, угощение и почетное место для от­дыха. Встретивший гостя первым имеет право при­нимать его у себя. Такое право получил Совкунин Петр. Он провел нас в свою довольно просторную избу и усадил за большой добела выскобленный стол, на котором уже стояло большое эмалирован­ное блюдо с отборной черной смородиной. Хозяйка то и дело ставила на стол различную снедь: поземы, чомоки, вареное мясо копалух, пышный хлеб. Я с большим изумлением смотрел на все это и ду­мал: «Некоторым русским следовало бы поучиться у таких радушных хозяев!»

Поужинав, после разговора о цели приезда я вышел из избы на улицу и с интересом стал раз­глядывать селение, построенное из добротного сосняка.

Селение окружал кедровый бор, на котором созревал богатейший урожай живительного оре­ха. Огромное озеро, его заливы и курьи кишели рыбой, прибережные камыши, кустарники и рослая осока полны промысловыми птицами. В кедрачах и сосновых борах много даров природы и пушного зверя. Сотни километров прекрасных угодий...

Два дня отдыха пролетели. Все жители Серо­вых провожали нас и желали доброго пути, успеха и хорошей погоды. Мы увозили от них за сотни километров самое дорогое - шесть детей. В Кинтусе приняли еще троих. Через 6 дней прибыли в Лемпино.

***

После этого путешествия прошло много-много лет. А я вспоминаю его всегда с добрым чувством и думаю: что там происходит в наши дни? Сохра­нились ли добрые традиции салымских хантов?

Александр Силин, ветеран труда и Великой Отечественной войны.

Источник: Региональный общественно-политический, экономический, историко-культурный журнал «Югра» 9-10.2003 год.